Посторонним В.

Сказка из цикла «Как это было»

[Страница 1]

Жил-был старик со старухой. Жил, жил, да и помер, как час его пришёл. Взяла старуху тоска одной век доживать. Родила она тогда себе сыновей, семерых сразу, чтоб веселей было. Симеонами назвала, в мужнину честь. Другие-то имена старуха все позабыла — давно уж жила вдали от людей.

Вот растут Симеоны не по дням, а по часам. Все красавцы удалые, все равны как на подбор, один в одного, точно яйца от одной пеструшки — близнецы, одним словом, однояйцевые. Кабы были в округе девки — тяжко б им пришлось: поди выбери себе, кто больше люб, когда они все на одно лицо, и на одну стать к тому ж! Да не водилось под боком ни девок, ни людей, и братьям Симеонам одно оставалось: с утра до вечера в поле пахать, мысли, значит, всякие от себя отгонять.

И вот случилась такая оказия, что ехал тою стороною царь. С охоты ли, а может, от полюбовницы своей — того уж теперь не выведаешь. Глядит: семеро парней в поле землю пашут. А царю-то всё интересно, справный был государь, хозяйственный; может, думает, заговор супротив него мыслят, вот и собрались такою толпою. И посылает он своего посыльного, что нарочно для таких случаев при нём был:

— А ну иди-ка ты, — говорит, — посыльный, вон к тем мужикам, разузнай, кто таковы да чего задумали.

Побежал посыльный к Симеонам, говорит, так, мол, и так, послал меня государь наш. Испросить велел, чего вы тут делаете да откуда такие взялись. А Симеоны его обратно посылают хором:

— А ну иди-ка ты, посыльный, да по матушке, и передай царю нашему батюшке, что мы тут пашем, как проклятые, отцову землю, а зовут нас Симеонами. Братья мы промеж собой, близнецы одноимённые да однояйцевые.

Воротился тот к царю, поплакался, что Симеоны его разобидели, да всё, что близнецы велели, передал: и про имя одно, и про яйцо. А царь дивится: никогда, говорит, о таком не слыхивал, чтобы у семерых братьев даже только имя одно на всех имелось, а тут дела и того пуще обстоят! Чудо, говорит, и языком цокает. Словом, не шибко учёный был царь, вот и впал в заблуждение по незнанию. А может, то посыльный Симеоновы слова переврал.

Вдругорядь послал царь посыльного к братьям, велел сказать, что непременно желает их у себя в палатах царских лицезреть. Оно и понятно: в царстве-то до сей поры никаких чудес не водилось, окромя яиц заморского мастера Фаберже. Будет теперь чем пред чужеземными послами похваляться.

Вот приходят Симеоны в царский терем и становятся все в ряд, по старшинству — хоть и близнецами были, а всё ж чередой на белый свет появлялись, не кагалом. А царь не желает им до поры выдавать, для чего они ему сгодиться могут, вот и говорит для отводу глаз:

— Признавайтесь, братья, кто из вас какому ремеслу обучен. У меня ведь в палатах за красивые глаза токмо родня моя живёт, а прочие все пользу приносят.

А у братьев-то Симеонов сызмальства только плуг да пахота в голове — другого дела не знают. Да смекают, что царю в палатах пахари не больно-то нужны. Неровён час, выгонит взашей восвояси, опять впахивать доведётся.

Выходит тогда вперёд старший Симеон.

— Я, — говорит, — могу голыми руками выковать столб железный, саженей этак с двадцать.

Царь, понятно, о таком и не слыхивал. Не удержался, бровь свою густую, царскую приподнял, словам таким дивясь. А тут второй брат выступает:

— Я, — говорит, — могу этот столб взять голыми руками и в землю вбить.

Третий брат, покуда царь-батюшка не взялся удивления своего вголос выказывать, тут же встрял:

— А я могу голыми руками на этот столб влезть!

Малость поразмыслил и добавил:

— И оттуда оглядеть всю землю кругом: что там, дескать, в мире делается? За морями там, за горами всякими… Вот.

— Да ну! — говорит царь и вторую бровь ввысь тянет в изумлении. О прежних чудесах, для каких Симеонов в палаты позвал, и вовсе позабыл.

А тут четвёртый брат шаг вперёд делает. Не сумел он выдумать, как с этим столбом третьего брата в небылицах переплюнуть, и зацепился мыслью за моря. Говорит:

— Могу голыми руками корабль смастерить, чтоб по морям ходил.

Пятый тогда говорит:

— А я могу этот корабль товарами загрузить по самую маковку. Мачту то есть. И торговать ими за морями, за горами.

— Голыми руками? — дивится царь.

— А то! — кивает пятый Симеон.

А тут и шестой выходит, братьев старших оглядывает и шапку свою под ноги бросает с размахом:

— И-и-и-эх! — говорит. — Могу, стало быть, голыми руками взять этот корабль, и с ним, да с товарами, что на нём, да со всем корабельным людом — нырнуть прямо в море и плавать под водою, сколько надобно.

Поглядели братья на шестого, глаза большие сделали. Мол, ты, брат, ври, да не завирайся. Кому такое надобно — под водой век свой доживать?

Добавляет тогда шестой Симеон:

— А и вынырнуть потом могу, коли нужда на то будет!

— Вот это да, — царь им говорит. — Вот это вы молодцы, братья Симеоны. Ну а ты, — к меньшему, седьмому брату обращается, — чем государя своего удивить сумеешь?

Приутихли тут старшие Симеоны. Младшенький-то брат средь них самым честным был, небылиц сочинять не горазд. Ну, думают, зарежет сейчас младшенький правду-матку до смерти.

Тот и зарезал:

— Я, — говорит, — воровскому мастерству обучился самоучкой. Могу голыми руками добыть всё, что только пожелаю.

Тут царь брови свои, что от удивления Симеоновыми мастерствами вздёрнул, обратно нахмуривает, говорит грозным голосом:

— Такого искусства мне при дворе не надобно. Так что иди-ка ты, брат, из терема, а то даже и из царства моего куда подальше. Даю тебе на то три дни ровно, а не управишься — так я тебя без суда и следствия удавлю. Голыми, значит, руками.

Пригорюнился седьмой брат, что царь с ним, точно с посыльным, обращается. Да и старшие на него зашипели: ты чего, говорят, не мог измыслить какую небывальщину? А он рубаху на себе рвёт:

— Я, — говорит, — честный вор! Я не могу неправду сказать, даже царю-батюшке!

Хорошо, царь братней перебранки не слыхал — ему в тот час бояре принялись советы свои на ухо нашёптывать. И нашептали, что надо, мол, батюшка, оставить вора при дворе — и его ремесло крепко сгодиться может.

А надобно сказать, что у царя того зазноба была — царевна, что за далёкими морями, за высокими горами, в тридевятом царстве проживала да лавку у резного оконца зазря просиживала. Правду сказать, сам царь её не видал ни в глаза, ни в прочие части тела, однако слухи ходили, что больно писаной красавицей была. Царь по ней, конечно, сох и день и ночь. Давно уж послал бы за ней сватов — у него аккурат для таких межгосударственных дел был при себе посол на посылках, — да вот беда: не ведал никто, где то царство-государство находится, в какой стороне.

Вот бояре и нашептали царю, что, дескать, в этом деле ему сгодятся Симеоны, а пуще всех — вор, меньшой. Поразмыслил царь чуток, поразмыслил другой. Симеоны-то ему для другого были надобны. Да всё ж надумал, что царевна для послов чужеземных получше иных чудес выйдет, согласился с боярами.

Страницы: 1 2 3